В парке
Парк был, пожалуй, одним из последних мест в городе, где за каждым человеком не следили камеры. Вернее, на входе в парк и в центральной его части было несколько камер, но тяготящемся от постоянного надзора можно было свернуть в боковые аллеи и ненадолго почувствовать себя свободным от пристального внимания.
Гуров не спеша спустился по идеально ровным бетонным ступенькам, выкрашенным в яркие цвета – спускаться пришлось не менее пяти минут, потому как парк раскинулся в ложбине. Вечером он был наполнен отдыхающими, которые смеялись и весело болтали друг с другом; по центральным дорожкам рассекали дети на игрушечных машинах, за столиками в летних кафе не было свободных мест. Гурова это заинтересовать не могло: его карта была заблокирована, и даже стакан воды ему бы не смогли продать. Чтобы не быть чужим на этом празднике жизни он свернул направо, в аллею где росли прекрасные акации; могучие дубы закрывали небо шелестящими на ветру кронами. В тени было прохладнее, и Гуров, почти позабыв о своих злоключениях неспешно побрёл по аллее к старой, еще более дикой части парка; выйдя из аллеи он свернул направо и пошёл вдоль берега небольшой речки. Помимо того, что деревья защищали Гурова от летнего зноя, вблизи речки воздух наполнился каким-то влажным ароматом, отчего прохожий иногда невольно расправит плечи, и отчего прояснятся мысли.
Гуров шёл, занятый бесчисленным количеством мыслей в голове, буквально не замечая ничего вокруг; неизвестно, сколь продолжалось бы такое положение дел, если к реальности его не привёл бы взгляд. Неясно, каким образом человек вообще чувствует чей-то взгляд, устремлённый на него, когда смотрит в другую сторону. Может это интуиция? Но если пристально и молча смотреть человеку в спину и молчать, каким-то непостижимым образом он этот взгляд почувствует и обернется. Так и Гуров почувствовал на себе чей-то взгляд, который и вернул его к реальности. Он повернул голову: на скамье около реки, шагах в десяти от него, сидел старик. Старик был среднего роста, скорее худощав. Он был сед, а лицо украшала седая борода; одет он был в синие, давно выгоревшие на солнце штаны и красную шведку. Таков был непримечательный образ вернувшего Гурова к реальности субъекта – впрочем, он был не один. Привязанный поводком к ножке скамейки, на траве, на брюхе устроился живой чёрный бочонок, покрытый шерстью. Бочонок не обратил на Гурова внимания, так как был занят поеданием убитого голубя. Вся морда скотча была в крови, но на правила этикета пёс не обращал никакого внимания, занятый своей трапезой.
– Поймал, стервец – с лёгкой укоризной сказал старик, кивая на скотча – а что ж ему делать? Где я ему столько пищи достану, сколь он ест, обормот этот?
– Чипировали? – наивно спросил Гуров.
Старик неожиданно засмеялся.
– Я-то? Ни в жисть! Ты думаешь, сынок, они так за животных переживают? Они тебя к этому готовят – тебя и меня!
Гуров немного опешил. Нечипированных животных держать было запрещено. Он вспомнил, как лет пять назад всё началось с возможности в уведомительном порядке внести своих домашних питомцев в специальный реестр. Через некоторое время внесение в реестра стало обязательным, а спустя три года всех животных обязали чипировать, как было сказано, для заботы о здоровье и безопасности домашних питомцев. Если старик не чипировал своего скотча, значит он… дикарь?! То есть изгнанный из общества человек, не имеющий никаких прав и никаких возможностей жить цивилизованной жизнью. Гуров никогда не видел таких изгоев, а лишь слышал о них: они жили кто в лесах, кто в каких-то землянках за Волчьим утёсом – мало кто решался остаться в городе. Им пришлось отказаться от телефонов, чтобы их не вычислили, и от многих повседневных удобств. Говорили, что они питаются фруктами и овощами со своих небольших огородов, рыбалкой и иногда охотой. Самым сложным для дикарей было посещения врача, та как они не имели такого права – им приходилось рисковать, находить врачей предлагая им свежевыловленную рыбу или дичь – врачи шли на это, поскольку продукты в городе были невкусными. Итак, старик, верно, дикарь, но спрашивать об этом нельзя: он примет его за шпиона.
Наевшийся скотч внезапно насторожился. Он смотрел в сторону старого, полуразвалившегося кирпичного забора. Парк и и тянулся дальше, за этим забором, но то были места дикие, куда не принято было заходить. Но сидеть дальше с молчащим стариком было неловко, и Гурову захотелось посмотреть, что же за тем забором, в сторону которого лаял скотч.
Он молча встал и направился к заброшенной части парка. Довольно легко перемахнув через невысокую кладку Гуров наткнулся на следы костра, который, судя по свежему пеплу, кто-то жёг тут совсем недавно. Осмотревшись по сторонам Гуров обратил внимание на интересный предмет, который при надобности можно было использовать как оружие. Это была довольно толстая ветка дерева, что-то типа дубины, но с одной стороны она почему-то была острой – возможно, она была сломана ураганом. Обломав мешающие ветки Гуров взял с собой и половину отвалившегося от старой кладки кирпича – может ничего и не случится, но глупо ходить по таким местам с пустыми руками. Он пошёл дальше по узкой тропинке, и пройдя метров пятьдесят услышал скотча, залившегося злым, будто бьющим в набат лаем.
Неужели что со стариком? Но кому он нужен? Гуров прислушался; ему показалось, что он услышал какой-то шум впереди. Верно и скотч, обладая более чутким слухом, лаял на этот шум и призывал обратить на него внимание.
Холодок пробежал по спине. Гуров перекрестился – когда же он делал это в последний раз? Ему почему-то в эту минуту вспомнилось, что креститься его научил одноклассник Дима, когда они заходили на экскурсию в храм – у Димы была верующая мама, которая его, видимо, и научила. Сжав в правом кулаке палку, а в левом – половину кирпича, он пошёл вперёд.
Пройдя метров тридцать, на опушке он увидел страшную картину: двое незнакомцев держали и рвали одежду на девушке, а третий снимал всё происходящее на телефон. Они злорадно и весело обменивались шутками на чужом языке. И тут Гуров вспомнил, что видел девушку и одного из нападавших – снимающего сейчас на телефон – у входа в парк. Они шли и ели мороженое, и девушка смеялась шуткам кавалера, ведя на поводке болонку. Гуров мгновенно понял всё: одному было поручено познакомиться и привести кого-то в эту часть парка, где ждали остальные – что ему и удалось. Но где же болонка? – внезапно подумал Гуров. Он огляделся: метрах в десяти справа лежала убитая болонка – видимо она попыталась защитить хозяйку и погибла за неё.
– Тупорылая идиотка, тварь – разозлился Гуров на девушку – поделом! Мелькнула мысль уйти, но сострадание внезапно нахлынуло на душу. Кто её воспитывал? Кто что объяснил? Глупое, слабое существо, попавшее в беду. Может, у неё одна мама, а у мамы никого нет кроме неё. Все мы больны, испорчены… Вместе с состраданием к жертве проснулась и ярость к насильникам. Все эти напоказ громкие разговоры в автобусе на своём языке, 3-4 человека, демонстративно стоящие посреди тротуара, так что приходилось их обходить, свист вслед женщинам, надоевшая музыка из открытых окон машин… Сейчас они всё сделают и уйдут, смеясь и обсуждая, и расскажут своим же об этом. Ну уж нет!
Гуров молча побежал на противников, находившихся к нему спиной. Он метнул половину кирпича в спину оператору: тот вскрикнул и свалился на землю. Двое других обернулись; Гуров со всей силы ударил одного из подонков заостренным концом ветки в горло, а поскольку эта сторона была обгоревшей она стала твёрдой. Мерзавец рухнул на спину; из его разорванного горла бил фонтан крови – он бился в предсмертной агонии. Гуров замахнулся на второго, но тот уже пришёл в себя и отскочил.
Атака была успешной, но положение оставалось сложным. Гуров не знал, очухается ли оператор, и есть ли у второго какое-нибудь оружие.
– Беги, дура! – рявкнул Гуров. Девушку не пришлось просить дважды: она со всех ног побежала к забору, по пути метнув горестный взгляд на погибшую питомицу.
Второй тем временем достал пистолет: Гуров со своим импровизированным оружием ринулся назад, в заросли. Шагах в двадцати впереди он видел белую футболку спасённой им девушки, которая спешила к забору.
Грянул выстрел. Мимо! Ещё и ещё – мимо! Девушка уже перелезла через низкую кирпичную стену, и Гуров почти добежал, когда свинцовая пчела ужалила его в левое плечо.
Побежавший на выстрелы старик помог Гурову перелезть через забор. Скотч Уголек как заведённый крутился вокруг, пока старик накладывал импровизированный турникет из его поводка.
– Отлично, приятель, отлично – приговаривал старик, без объяснений поняв если не всё, то многое – но в городе оставаться тебе нельзя – погибнешь напрасно. Уходить надо.
– Куда? – прохрипел Гуров.
– Есть куда – ответил старик, увлекая его к реке. Уголек бежал впереди, словно показывая дорогу; наконец они спустились к берегу –и лишь тут мучавшийся от боли Гуров заметил тщательно спрятанную под ветками и травой лодку.
---
Никот
---
